УДК.821.161.1

Григорьева Л.П.

ОБ ОДНОЙ ПРОТОТИПИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ В РОМАНЕ М. БУЛГАКОВА «МАСТЕР И МАРГАРИТА» (М. БУЛГАКОВ И С. ЗАЯИЦКИЙ)

Санкт-Петербургский государственный университет

 В статье анализируется прототипическая ситуация, связанная с обнаружением реального прототипа остававшегося в этом плане на периферии исследовательского интереса персонажа - кота Бегемота, генеалогия которого имеет не только мифологическскую и литературную составляющие, но и отсылает, как всегда у Булгакова, к бытовому контексту. В качестве прототипической рассматривается фигура писателя С.С.Заяицкого.

Ключевые слова: М.Булгаков, С.Заяицкий, прототип, кот Бегемот, Лососинов

The article examines the prototypical situation connected with the discovery of the real prototype to remain in the plan at the periphery of research interest of the character – the cat Behemoth, whose genealogy is not only the mythological and literary components, but also refers to the domestic context. As a prototypical figure of the writer, S.S. Zayaitsky is considered.

Keywords: Mikhail Bulgakov, S.Zayaitsky, a prototype, the cat Behemoth, Lososinov

Анализируя сложную прототипическую структуру булгаковского персонажа и успешно раскрывая действующую в романе «систему более или менее скрытых отсылок к реальным прототипам» [1], исследователи, когда речь заходит о коте Бегемоте, как правило, ограничиваются рассмотрением прототипической ситуации, связанной с мифологическим подтекстом и литературной генеалогией персонажа, обнаруживая демонические черты, положенные ему по персонажному статусу (от «пятого беса Бегемота – чудовища со слоновой головой»[2] до “пародийной ипостаси Мефистофеля»[3] и пародии на кота Мура и капельмейстера Крайслера»[4] ). Реальный же московский контекст отражен значительно беднее, будучи представленным единственным реальным персонажем – булгаковским домашним котом по имени Флюшка [5] (хотя мы учитываем и смысловой контекст журнала «Бегемот» и альманаха «Бегемотник») [6]. Характерно, что и в выстраиваемых персонажных иерархиях статус Бегемота не выходит за рамки «зооморфности», ему отводят место между собакой Бангой и псом Тузбубеном. Однако в булгаковском тексте зооморфность персонажа не обнаруживает актуализации, поэтому любая отсылка к «антропоморфному» прототипическому образу несет особую смысловую нагрузку. Среди последних привлекает внимание своей «неожиданностью» отсылка к персонажу повести С.С.Заяицкого «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова»: «Рыцарь у Заяицкого имел страсть отрывать головы у животных, у Булгакова эта функция, только по отношению к людям, передана Бегемоту…»[7]. На первый взгляд, вызывает некоторое недоумение попытка «локализовать» мотив «отрезанной» головы, подключающий булгаковский текст к целому корпусу прецедентных текстов, найдя ему коррелят в «проходном» эпизоде одного из малоизвестных текстов. Однако есть основания предположить, что указанная прототипическая ситуация имеет ряд репрезентативных особенностей, связанных и с представленной в повести персонажной иерархией (рыцарь и паж в персонажной структуре вставной легенды о жестоком рыцаре), и с мотивом «укрощения варвара» - жестокость рыцаря питалась незнанием о существовании женщины.

 Семантическая «связка» рыцарь – паж в структуре вставной легенды имеет проекцию на тексты Заяицкого и Булгакова. Персонажная пара Заяицкого Лососинов (рыцарь) – Соврищев (паж) коррелирует с булгаковской Коровьев (рыцарь) – Бегемот (паж), но коррелят носит пародийный характер, если согласиться с предположением о том, что прототипами Лососинова и Соврищева являются Заяицкий и Булгаков[8]. Среди аргументов автора гипотезы, хорошо знакомой с характерологическими и прочими особенностями обоих фигурантов, обращает на себя внимание указание на внешнее сходство Заяицкого с рыбами из семейства лососевых, к коим относятся «знаковые» в нашем тексте горбуша и семга. Как известно, Заяицкий обладал необычной внешностью, привлекавшей внимание толпы. Сошлемся на свидетельство М.Чудаковой, давшей описание эпизода с набором характерных для писателя поведенческих стереотипов: «…Заяицкий, идя по Пречистенке, обратил внимание на прохожего, который слишком уж пристально глядел на него, франтовато одетого горбуна. Тогда, пройдя дальше, Заяицкий сел в трамвай, обогнал таким образом прохожего и, выйдя из трамвая, вновь пошел ему навстречу. Этот трюк он повторил дважды, приведя прохожего в полнейшее замешательство. И сам же Заяицкий рассказывал об этом, хохоча: смущен был не он, а прохожий»[9]. Об этом же пишет и Т.Н. Фоминых: «Письма С.С.Заяицкого, его послания друзьям, стихотворные записи, оставленные им в их записных книжках, свидетельствуют о том, что «маскарад» был частью его повседневной жизни.»[10]. Личностные особенности Заяицкого – его необычная, шокирующая окружающих внешность, склонность к мистификациям, трюкам, юмору, смеху, яркая театральность, актерство, «демонические» шутки [11] - коррелируют с персонажными чертами кота Бегемота. Репрезентативны параллели с текстом романа: «трамвайный» эпизод с Бегемотом в рецепции персонажа: «…этот странный кот подошел к подножке моторного вагона «А»… Поведение кота настолько поразило Ивана, что он в неподвижности застыл…»[12], или эпизод франтовства Бегемота: «Теперь на шее у кота оказался белый фрачный галстук бантиком, а на груди перламутровый дамский бинокль на ремешке. Кроме того, усы кота были вызолочены» (617). Реальный прототипический контекст (Заяицкий – Лососинов) отчасти дешифрует морские коннотации имени кота (Бегемот – морское чудовище), усложняет семантику его бытовой риторики: « Я говорил юридически… с юридической точки… Молчу, молчу… Считайте, что я не кот, а рыба…»(629), иллюстрирует технику пародийности: «.. а в другой руке он держал цельную семгу в шкуре и с хвостом.» (717) или «Я побежал в кладовку, спас семгу»(718) – скрытые коннотации образа Лососинова.

 Кинесический уровень персонажа также обнаруживает ряд доминантных прототипических соответствий, связанных с ситуацией «валяния дурака» джентльменом, отмеченных яркой театральностью: позы «умирания» и «воскрешения» («томно раскинулся в кровавой луже» (700)), вызывания на дуэль, характерная поза вальяжного сидения (развалясь) на стульях, креслах, на тигровой шкуре, театральный жест целования дамских рук, периодическое шарканье правой задней лапой, утрированная жестика приема пищи («…судя по грохоту кастрюль, доносившемуся из кухни, можно было допустить, что Бегемот находится именно там, валяя дурака по своему обыкновению» (699), не скрывающая однако своей актерской искусственности, подчеркнутой зачастую пародийной отсылкой к известному мотиву: «Попрошу меня не учить, - ответил Бегемот, - сиживал за столом, не беспокойтесь, сиживал!» (637). «Алкогольная» кинесика («обрушился в колыхающийся коньяк» (633), «залихватски тяпнул вторую стопку спирта» (637) «… Коровьев и Бегемот чокались второй рюмкой прекрасной московской двойной очистки водки…»(713), «…на ювелиршином пуфе в развязной позе развалился некто третий, именно – жутких размеров черный кот со стопкой водки в одной лапе и вилкой…» (455)) отличается большей «характерологической» проективностью. Примечательна одна из ранних пародий на Заяицкого, строки которой «А ты, от Вакха пылок, / О Заяицкий, друг бутылок» (Н.Поздняков,1914) обнажает интерес писателя к «вакхическому» мотиву. В этом контексте и номинационный ряд в повести о Лососинове обнаруживает свою проективность и неслучайность, повествователь носит имя Сергей Вакхович, пародируя авторское Сергей Сергеевич.

 Кроме указанных, есть ряд периферийных корреляций, поддерживающих нашу гипотезу. Это мотив бензина, пристрастие к которому отличает обоих литературных персонажей, хотя масштаб ущерба, нанесенного этой привязанностью Бегемотом, несопоставим с «нанесенным» благодушным теоретиком Лососиновым: «Тут, сев в кресло (курсив наш – Л.Г.), прочел он целую лекцию о бензине, с презрением отзываясь о паровых машинах, и отнесся с сомнением к будущему царству электричества. Вынул из кармана зажигалку и зажег в доказательство того, что бензин горюч. Изображая поршень, проткнул тросточкою обивку дивана».[13] Не исключено, что в результате прототипической индукции получил развитие в романе и мотив селедки. В повести Лососинов с Соврищевым сначала «мирно» ели селедку, сидя в ресторане, затем Лососинов неожиданно бьет селедкой Соврищева по лицу, «помня» об этом, Булгаков «вынуждает» Бегемота «победно завершить» мотив, поглощая селедки одну за другой.

 Булгаковский текст трансформирует и характерный для обоих персонажей поведенческий мотив вежливости. «Не знающая пределов» рыцарская вежливость Лососинова, особенно «в обращении с женщинами», находит пародийный коррелят в описании манер Бегемота, не устающего, хотя и иронически, подчеркивать свое почтительное отношение к дамам. Здесь обнаруживает себя и проекция «дамского» мотива (с известным снижением) на образ Соврищева (функционально – пажа), который по ходу развития сюжета получает к концу повести инверсированное завершение.

 В редуцированном виде в повести обнаруживаются и прототипические пародийные мотивы очков, которые Лососинов и затем в романе Бегемот ситуативно «вынуждены» надеть, кошек, маркирующих зону персонажа в одном из эпизодов, денег, лососиновские «манипуляции» с которыми получат демоническую трансформацию в булгаковском романе.

 И наконец, одна из менее эксплицированных, но крайне существенных корреляций репрезентирована в романе мотивом античной философии, отсылающим одновременно к литературному и реальному прототипам. В повести этот мотив важен как фиксирующий автобиографическую проекцию образа Лососинова. Интерес Заяицкого к философии профессионален (окончил философское отделение Московского университета). Можно сделать предположение об автопародийности образа Лососинова, с комическим постоянством пытающегося реализовать свои утопические проекты, в том числе и проект «всеобщей филологизации масс», связанный с идеей возвращения к античности, для чего «способный к языкам» русский мужик должен срочно изучить латынь и греческий. Осведомленность в области античной и позднеантичной философии демонстрирует вслед за Лососиновым и Бегемот: «Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволите выражаться в присутствии дамы, а вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Марциал Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель» (618), пародийно отсылая к Заяицкому и его автопсихологизированному персонажу. Последнее подтверждает склонность Булгакова к «прототипическому обмену». В середине 20-х годов, когда он стремился войти в замкнутое, рафинированное пречистенcкое общество [14], фигура Заяицкого, образованного и талантливого человека, известного писателя, «певца» желанной Пречистенки была настолько авторитетной для Булгакова, что он «не заметил» роли «пажа», уготованной ему «рыцарем» Заяицким ( ср. случай Ю.Слезкина), но в 30-е годы ситуация изменилась, и Булгаков предложил читателю ее пародийно инверсированный вариант. Но если бывший «рыцарь» обретает в романе статус «пажа», хотя и сохраняет «авторитетные» черты, то бывший «паж» занимает место «рыцаря», что, кстати, было запрограммировано в смысловой структуре повести – в ее трагикомическом финале, пародирующем финал романа «Белая гвардия». Лососинову, «интеллигенту в мире разрушающейся культуры»[15], остается апеллировать только к «звездному небу над головой», в то время как Соврищев позитивно решает ницшеанский вопрос, примиряясь с «варварством». Контекст реальной прототипической ситуации конкретизирует многие смыслы в структуре персонажа, в случае с «рыцарем» Коровьевым проясняется и семантика фиолетового цвета, отсылающая к гностическим «претензиям» автора.

Литература:

1.Гаспаров Б.М. Из наблюдений над мотивной структурой романа М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита»// Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. - М., 1994. - С.50.

2. Чудакова М.О. «Архив М.А.Булгакова. Материалы для творческой биографии писателя». Гос.биб-ка СССР им. В.И.Ленина. Записки отдела рукописей. Вып. 37. - М., 1976. - С.76.

3. Гаспаров Б.М. Указ.соч.- С.40.

4. Там же.- С.50.

5. Предположение о том, что большой серый кот, живший у Булгаковых в середине 20-х годов, является прототипом Бегемота, высказано Л.Е.Белозерской.

6. Gloomov. Азазел и Бегемот // http:// gloomov/livtjounal.com/75739/html

7. Соколов Б.В. Бегемот // Булгаков.Энциклопедия.- М., 2003.- С.58.

8.Смаржевская И. В поисках утраченного времени и утаенной любви // http://www.club.ru/literature/newload/ asp?id=3b472a9044c34dcaaa8fc30f1ee02231

9.Чудакова М.О. Жизнеописание Михаила Булгакова. - М., 1988.- С.315.

10. Фоминых Т.М. С.С.Заяицкий. Красавица с острова Люлю. Пьеса. Вступительная статья // http:// www/newruslit.ru/literatureхх/avangard/t.n.fominyh. …

11.См. об этом: Николаева Т.М. «Срединная проза и парадигма социологизированных оппозиций // «Вторая проза»: Русская проза 20-30-х гг.ХХ века. - Trento, 1995.- С.128.

12. Булгаков М. Романы. - М., 1988.- С. 425. Далее ссылки на это издание с указанием страниц в тексте.

13. Заяицкий С. Судьбе загадка: Повести и рассказы. – М.: 1991. - С.55

14. Сарнов Б. Он признавал только настоящее // http://community.livejournal.com/poetics_best/24902.html

15. Обухова О. Интеллигент в мире разрушающейся культуры (С.С.Заяицкий и его роман «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова. Трагикомическое сочинение») // «Вторая проза»: Русская проза 20-30-х годов ХХ века. – Trento, 1995.