УДК: 001.4

Розин В.Г.

ПРИЧУДЛИВАЯ СУДЬБА НАУЧНЫХ ПОНЯТИЙ

НИИ Физиологии СО РАМН, Новосибирск

В работе анализируются причины, по которым строгие научные понятия неоправданно расширяют свой смысл, достигая иногда псевдокатегориальной общности.

Ключевые слова: научное понятие, мыслительный стереотип,  околонаучная мифология.

The work analyzes the reasons why the strict scientific notions expand the initial meaning - sometime up to pseudocategorial universality.

Keywords: scientific notion, thought stereotype, near-scientific mythology.

Прагматическая сторона научных понятий и их словесных оболочек редко привлекала внимание – в отличие от прагматики текстов с идеологической или коммерческой направленностью, которые напрямую связаны с эффективным манипулированием сознанием [1]. От научной лексики и ее понятийного пула по старой традиции требовались точность, однозначность и эмоциональная нейтральность, что до поры до времени легко достигалось словообразованием  с помощью корней и приставок мертвых языков. Долгое время официальным языком науки, практической медицины, юриспруденции и богословия  была латынь, но даже и после того, как живые языки оказались победителями в борьбе с мертвыми, лексика научных публикаций практически не пересекалась с бытовой и общекультурной фразеологией, и каких-либо проблем не возникало. Но уже с начала XX века резко изменяется внутринаучная и общесоциальная ситуация: классическая наука оказалась не в состоянии объяснить реальность, быстрыми темпами росло количество образованных людей, наука стала признаваться главным слагаемым национального могущества и престижа, популяризация ее задач и достижений вышла далеко за пределы прежнего удовлетворения любопытства. К концу века научная лексика  и лексика общекультурная оказались сильно перекрывающимися. Проникновение лексиконов  было взаимным: не только специальные термины из лабораторий ученых меняли стиль литературы и журналистики, но и наука, исчерпав свои резервы словообразования, стала все чаще использовать метафоры для обозначения новых понятий и отказываться от строгого стиля изложения в пользу свободного.

Эти процессы, напрямую связанные с кризисом классической науки, вызывали определенное сопротивление в научной среде, но, как известно, попытки неопозитивистов и Венского кружка построить логическую основу языка науки оказались неудачными. Теоретические соображения и  скептицизм Людвига Витгенштейна, по-видимому, навсегда заставили примириться с несовершенством научного языка и неполным взаимопониманием.  Коммуникативность как внутри одного научного направления, так и в межнаучных контактах и, тем более, в отношениях науки с ее социальной средой, стала определяться общей культурой и креативностью личности. Если и сейчас иногда ставится вопрос о том, что школьникам и студентам непонятен или непривычен язык университетских учебников и научных работ [2],  то это, скорее, проблема молодежных кластеров и специфических языковых девиаций, чем неразрешимая общекультурная проблема.

Интенсивное расширение горизонта научных исследований  порождает дефицит специфических ресурсов, необходимых, главным образом, для осмысления и интерпретации результатов – терминов и новых понятий. Правда, мера  ощущаемости этого дефицита определяется качеством (в узком смысле) самой науки: чем дальше исследователь уходит от рутинной разработки давно обнаруженного явления, тем больше он нуждается во введении новых понятий. Иначе говоря, подлинное продвижение вперед неизбежно связано с новыми понятиями, тогда как  научная рутина вполне может обходиться привычным специальным лексиконом – по  существу мало чем отличающимся от канцелярско-бухгалтерского сленга. Вопреки распространенному мнению, что мы мыслим посредством слов, первый проблеск новой идеи – это чаще всего сложный образ, которому мы более или менее удачно подыскиваем одежду из наличного материала уже существующих понятий, постоянно ощущая их нехватку или их неполную адекватность ситуации. Драматический зазор между мыслью и словами очень точно выражает известный афоризм: «Зачем думать, если есть слова?» И, очень часто, не думают.

Научная мысль, в идеале – постоянно действующий генератор понятий,  и ирония французского писателя Жака Дюваля («когда науке недостает аргументов, она расширяет свой словарь») – не более чем недоразумение. Очень большое количество новых терминов и смыслов возникает в процессе дифференциации  вещей, свойств и отношений. Исследователю мало о чем говорят родовые понятия вроде «сна», «преступности», «самоубийства» или «некроза» – ему  нужна все более подробная типология, а затем и содержательная, объясняющая классификация. На следующем, более высоком этаже науки новых понятий создается меньше, но их теоретическое и эвристическое значение гораздо больше. Здесь возникают обобщения, далеко идущие аналогии и гомологии, ищутся сквозные закономерности, и разрываются привычные связи. Здесь гораздо больше возможностей для заблуждений и отклонений от норм научности и здорового научного позитивизма. 

Теперь вернемся к заявленной в заголовке теме. На несколько непривычное поисковое слово «энергоинформационный»  русскоязычный Интернет выдает около 900 тыс. документов. Здесь  и «информационная Вселенная»,  и «самосознающая информационная материя», и «информон Куликова»,  и «энергоинформационное загрязнение», и «информационные ноовирусы», и «энерго-информационная матрица» (с которой что-то считывают, когда предсказывают судьбу),  и «информационное исчисление», и «энерго-информационные капли» (это уже из рекламы). Кроме того, есть  научная или околонаучная периодика, где  словосочетаниями «энергоинформационный мир» или «энергоинформационный обмен»  обозначены центральные  понятия. Без них не обходится  желтая и желтоватая пресса, постоянно выходят и покупаются книги  мистического и эзотерического плана с теми же  ключевыми словами. Любопытно, что статьи в Википедии, эксплицируя понятия «эгрегор» или «мем» и даже характеризуя их как не вполне научные или не вполне традиционные,  все равно не обходятся без понятия информации.  Приведу еще три   характерные цитаты: «Нельзя сказать, что информация свойственна материи, наоборот, информация является более фундаментальной  физической категорией, чем материя…» [3];  «Информация – отображение причинно-следственных связей в субстрате физического материального мира» [4].  «Человек воспринимает информацию из окружающего мира с помощью органов чувств: зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса…  Рассматривая информацию, можно выделить такие ее свойства как достоверность, полнота,   ценность, ясность и актуальность» [5]. Наконец, само научное познание некоторые рассматривают как чтение и понимание некоего метатекста.

Как видим, теория информации (в СССР она нередко называлась еще и общей теорией связи), которая занималась и занимается сигналами и шумами, эффективным кодированием, необходимой шириной каналов и тому подобными довольно специальными вещами, оказалась лексически связанной с картинами мира и психологическими абстракциями. «Особенностями национальной науки» это не объяснишь, поскольку и англоязычных источников такого рода довольно много. Кроме того, речь не идет только о науке и философии: в современный лексикон вошли «средства массовой информации», «информатика», «информационные технологии» (IT), «информационные услуги», «информационный терроризм» и прочие  термины, которые имеют к шенноновскому понятию информации очень отдаленное отношение. Что касается «СМИ», то это обозначение приходится признать крайне неудачным: их цель – прежде всего внушение желаний и иллюзий, манипулирование сознанием, раздражение органов чувств и центров удовольствия, нередко откровенная  дезинформация.  В сущности – вторая половина древней формулы «хлеба и зрелищ!».

На неадекватное и неожиданно широкое использование нового научного термина обратил внимание еще сам создатель теории информации Клод Шеннон. Уже через несколько лет после публикации своей основной работы он был вынужден выступить в печати с пророческим предостережением (статья называлась «Bandwagen», и это название намекало на пустую предвыборную шумиху), которое осталось без внимания. В.Н.Тростников  в книге, вышедшей в 1970 году [6], писал по этому поводу: «… сейчас, через 14 лет после опубликования, сбылись самые худшие опасения Шеннона. Преувеличенные представления о могуществе теории информации разрослись и расширились. Старинное слово «информация» приобрело привкус модного термина». Но… тогда все ещё только начиналось.

Этот, на первый взгляд, удивительный и поучительный тренд к «панинформационности», к превращению старинного английского слова, эквивалентного немецкому  «Mitteilung» или русскому «сообщение», в обозначение некой сверхкатегории нуждается в объяснении, в котором с неизбежностью приходится коснуться объективных и субъективных факторов, способствовавших этой трансформации.

Даже оставляя в стороне формальное определение информации, данное Шенноном, нельзя проигнорировать ее необходимые и достаточные условия: наличие посылающей и принимающей сторон, канала связи и конвенции относительно кода и разноуровневого смысла. Полнота передачи информации определяется смысловым богатством принимающей и передающей сторон: можно получить меньше, чем передавалось, а можно получить и больше. Можно не получить вообще ничего. Как бы ни относиться к так  называемым СМИ, но информация в шенноновском смысле существует здесь хотя бы  на участке кодер – канал  связи – декодер в виде потока данных. Ничего подобного в абиотическом мире нет, Вот почему логично считать, что информация появляется во Вселенной вместе с жизнью  и в полной мере реализуется с возникновением разума. До появления жизни существуют только физические,  «канальные» предпосылки информации. Возникновение жизни – это возникновение смыслов и информации [7], пусть даже кому-то это покажется возвращением к витализму. Стоит, однако, заметить, что даже генетическая программа и ее реализация не являются полноценными информационными явлениями: слишком велик здесь элемент бессмысленного и безвариантного молекулярного автоматизма (к тому же не очень надежного) – по крайней мере, на уровне онтогенеза. Если  этот тезис вызовет сомнения, вспомните о генетических болезнях.

И тем не менее, должны же быть в абиотической и биотической природе какие-то объективные  предпосылки для  идеи панинформационности. Если искать в этом направлении, не пренебрегая даже очень слабыми  ассоциациями, то таких пререквизитов оказывается немало. Почву для далеко идущих обобщений могут дать любые явления, в которых присутствует нечто похожее на  отклик, избирательность, соответствие, подобие, выбор и т.п. Это, например, ковалентные связи, химическое сродство, комплементарность молекул, резонанс, самосборка кристаллов, ячейки Бенара, пара поляризатор-анализатор, фракталы, квантовая спутанность, сбалансированность биоценозов, чередование дипло- и гаплофаз в развитии, половой диморфизм  и т.п. В мире артефактов больше всего поражает, возможно, сама реализуемость идей как «отклик» материи на наши желания. В мире психики – случаи поразительной интуиции,  вещие сны и пр. В мире идей всегда привлекают внимание парные оппозиции: добро и зло, инь и янь и т.п. Все эти разнородные вещи и явления – имеющие  или пока не имеющие физического объяснения – объединены  некоторым общим, хотя и  довольно смутно улавливаемым, свойством и явно нуждаются в общем родовом обозначении, поскольку  они являются фоном для нашего интегрального разума.  Рискну назвать это свойство нашего мира его коимпринтированностью (coimprintability).

Но даже и без этой смутно улавливаемой универсалии есть очень важные субъективные предпосылки для абсолютизации понятий вроде информации и  энергии. Во-первых, мы склонны разочаровываться и очаровываться. В определенном смысле научная мысль, а вслед за ним и «общее мнение» все больше теряет опору в понятии материи, и это «разочарование» подталкивает к иным основам мироздания. Во-вторых, мы склонны видеть наш мир простым, понятным, логичным, пронизанным сквозными закономерностями и инвариантами (этим объясняется, например, чрезвычайная «заразность» идей  кибернетики и синергетики). В-третьих, мы склонны высоко оценивать свой ум, свое видение и свою интуицию, не замечая  их вторичность, конформность и зависимость от слов. Эти свойства разума универсальны, применимы к  программистам и банкирам, философам и физикам, и никакой многоэтажной рефлексии не хватит, чтобы от них освободиться полностью. Это – универсальные, в некотором смысле даже архетипичные  основания стереотипов.

Новые и еще не ставшие модными, но имеющие шанс стать ими понятия первыми осваивают журналисты-популяризаторы. Затем на них  начинают паразитировать философы. Советские философы, возможно,  внесли  немалый вклад в сотворение грандиозного мифа о панинформационности Универсума. Движимые идеей единства материального мира (надо сказать, по существу, метафизической), они считали своим долгом  продвинуть понятие информации далеко за рамки формулы Клода Шеннона и любой другой. «…Данное определение оказывается весьма узким, не отвечающим современному состоянию теории информации. Это выражается, в частности, в том, что информация понимается лишь как кибернетическая категория, то есть считается свойством лишь определенной группы материальных явлений…»[8]. Поиск обобщений и инвариантов – безусловно, важная задача философии, но почему бы не создать новое, более емкое  понятие  вместо того, чтобы нагружать исходное новыми смыслами? 

За журналистами и философами идут – и идут еще дальше! – представители естественных наук, склонные к натурфилософии. Благодаря им, старые стереотипы  обновляются, приобретая более современные физикалистские формы и ассимилируя понятия энергии, информации, поля, фрактальности, ноосферы. Глубинные, черты стереотипов, все же сохраняются. Парадоксально, что в панинформационных и энергоинформационных концепциях можно усмотреть желание сохранить идеалы и цели классической науки: механистическую наглядность, детерминизм, аксиоматичность, универсальность. Что-то вроде ответа и вызова современной официальной науке, которую принято величать постнеклассической, которая фрагментарна, перманентно кризисна, переполнена альтернативными теориями, которая постепенно отказывается от прежних амбиций объяснения мира в пользу прикладных задач выживания человечества.

Так или иначе, существует по меньшей мере 4 совершенно разных «информаций», в некотором смысле вложенных друг в друга, как матрешки. Смысл верхней из них вообще неясен. Почему бы их не разделить? Следует отметить, что господство «информации»  в русскоязычной литературе особенно заметно на фоне англоязычной, где синонимов больше, где хотя бы для СМИ используют не приживающееся у нас mass-media.

Практически такое же мифотворчество цветет и на других основаниях – поле, фрактал, энергия. Научное сообщество, вяло сопротивляясь лженаучным и паранаучным концепциям, почему-то не пытается дистанцироваться от них лексически.  Между тем, учитывая, как быстро сейчас входят в практику новые слова, ничего нереального здесь нет.

Литература

1. Г.Клаус. Сила слова. Гносеологический и прагматический анализ языка.  «Прогресс», М., 1967
2. C.E.Snow. Academic Language and the Challenge of Reading for Learning about Science. «Science», v.328/5977, 2010, (Special Issue: Science, Language, and Literacy),  p.450-453
3. «Основы энерго-информационной теории» (www.scorcher.ru/mist/original/theory8.php)
4. «Основы энерго-информационной теории» (http://psi-world.narod.ru/publications/psi_physics.htm)
5. Восприятие и представление информации (электронный учебник) (http://www.school497.spb.ru/download/u/02/les3/les.html)
6. В.Н.Тростников «Человек и информация». «Наука», М., 1970, стр.10
7. М. Эйген, П.Шустер  «Гиперцикл. Принципы самоорганизации макромолекул». «Мир», М. 1982
8. А.Д.Урсул «Природа информации». ИПЛ, М., 1968, стр. 6.